Tо было раннею весной.

То было раннею весной,
Трава едва всходила.
Ручьи текли, не парил зной,
И зелень рощ сквозила.
Труба постушья поутру
Ещё не пела звонко,
И в завитках ещё в бору
Был папоротик тонкий.
(А.К. Толстой)

У кого эти высокие поэтические образы не вызовут романтических ассоциаций, кто не соотнесёт их с прекрасными моментами собственной жизни? Да ещё если эти стихи слились воедино с чарующей музыкой П. Чайковского!
Свой любимый романс "То было раннею весной" я много раз спела со сцены... и всякий раз душа моя была переполнена эмоциями и тугой комок стоял у меня в горле, когда я кланялась аплодирующему залу. Никто не мог догадаться, что я пела о себе.
...То действительно было раннею весной 1949 года. Я тогда училась в 7-ом классе Пятовской сельской школы. И мне было 15 лет. В тот май рано всё зацвело, заблагоухало, в садах и роще защёлкали соловьи, а в классе на мой стол полетели записочки с откровенными многоточиями: "я тебя л... л... л..."
Он сидел за столом в школе позади меня, был курчав, со светлокарими глазами с поволокой и крупным носом. И носил он синий пиджачок. Его звали Женей Р. И что же? Всё случилось как у Пушкина: "пришла пора - она влюбилась" - она, эта деревенская девочка с душой Татьяны Лариной.
Женя приезжал из соседней Днепровки на своём тяжёлом довоенном велосипеде и всегда ждал меня на лугу, напротив нашего дома. Я надевала на себя своё единственное ситцевое выходное платьице в сине-красную клеточку и бежала к нему, чтобы прижать к своему лицу из его рук охапку сирени или букетик божественных ландышей, чтобы прикоснуться к его синему пиджачку и ощутить запах дешевого цветочного одеколона.
Взявшись за руки, мы бродили по дорожкам луга, говорили о пустяках, громко смеялись. Но когда диск солнца окончательно уплывал за горизонт, а на тёмном небе ярко зажигались таинственно загадочные звёзды, Женя усаживал меня на раму своего велосипеда, и мы мчались туда, в наше берёзовое царство, что на краю Днепровской рощи, - любимое место наших романтических свиданий. Там росли молодые высокие берёзы, которые, как свечки, упирались, казалось, в самое небо своими верхужками.
Мы садились на пенёк и всматривались в высь: пёстрые, как сороки, березы качались, протягивая друг дружке свои ветви и обнимаясь. Они не заслоняли плывущих облаков и мерцающих звёзд на небе, теплящихся огоньков в окнах посёлка "Партизан". Они... целовались, и нам казалось, что ажурная пена их зелени сорвётся с ветвей и накроет наши плечи, колени, лица...
- Давай послушаем, что они нам нашелестят, - говорю я, и он соглашается:
- Да... они что-то шепчут, замри, послушаем...
Мы замираем, наши сердца стучат гулко и часто, он берёт мою руку в свою, и нам слышится одно и то же: ш-ш-шшш... хоро-шо-шо-шо, хоро-шо-шо-шо, ш-ш-ш-ш...
Нам - хорошо! Женя укрывает мои плечи своим синим пиджаком и, еле прикасаясь, гладит мои волосы, щёки, его губы тянутся к моим, но СТОП! Я вскакиваю с пенька, врываюсь в ряды белоствольных берёз и, дразня моего Обожателя, несусь от него прочь, кружась вокруг стволов деревьев, прячась за ними и громко смеясь.
Он устремляется за мной, пытается меня поймать, но я выскальзываю из его рук и опять лечу и лечу, размахивая своей сиреневой косынкой, всё дальше и дальше, в глубь рощи, увлекая его за собой.
Наконец, он ловит меня, ласковые ладони обвивают мою талию, и он покрывает поцелуями мое лицо. Я стыжусь... Я смущена... Я вся горю и прошу меня отпустить...
...И вот мы молча опять бредём меж рядами деревьев, он держит меня за руку, а над нами сквозят звёзды через верхушки берёз и висит облако берёзового духа, и вслед нам несётся:
Ш-ш-ш... хоро-шо-шо-шо...
Мне было 15.
Ему - 17.
...С тех пор прошло немало лет. Я спела со сцены много старинных романсов, но когда моя пианистка Людочка начинала играть вступление к романсу Чайковского "То было раннею весной", перед моими глазами воскресала одна и та же картина: Днепровская роща, качающиеся верхушки тонких стройных берёз, тёмное небо, затканное звездами, и ОН... в синем пиджачке.
Я пою... Я вся в дивных звуках. И вот я уже кланяюсь моим дорогим слушателям, а душа моя, ликуя, продолжает петь:
То было раннею весной,
В тени берёз то было,
То было в утро наших лет...
О счастье! О слёзы!
О лес! О жизнь! О солнца свет!
О свежий дух берёз!
Я пела о себе и своей "туманной юности" Я пела о своей первой любви. Да, то было раннею весной в далёком незабываемом 1949-ом году.

Июль, 2007 г. Стародуб.

Ночь (Автобиографический рассказ)

Светлой памяти друга

...Нас трое: Володя, Валя и я. Поздним вечером мы с Валей приехали к Володе в приморский посёлок Ильичевка, что на самом берегу “самого синего в мире” Черного моря.

Мы счастливы. Встретились после долголетней разлуки, и восторг переполняет наши сердца! В далёкой молодости мы учились в институте на одном курсе, жили в одном общежитии, дружили, любили...

А сейчас мы во власти чёрной южной тёплой ночи. Володя с Валей суетятся в доме, готовят ночной ужин, а я... я блаженствую. Я сижу за столиком под густой черешней во дворе Володиного дома. Влажные густые потоки воздуха доносят до меня запахи солёного моря и наполняют ими вокруг меня окружающее пространство. Тяжелые от созревших плодов ветви черешни низко свисают к столу и щекочут мои обнажённые плечи. Вокруг фонаря над крылечком дома кружатся, обжигая свои прозрачные крылышки, неутомимые мотыльки...

Стоит звенящая тишина... Кажется, что здесь всё застыло, замерло, и лишь монотонный тихий рокот набегающих на берег волн задает живой ритм уснувшей природе.

Я вслушиваюсь... Вздохи плещущегося моря погружают меня в бездну невероятных ощущений, в моей душе разгорается зарево пронзительных воспоминаний и, рассекая тишину чёрной ночи, я вполголося пою:

Мой голос для тебя и ласковый, и томный
Тревожит позднее молчанье ночи тёмной...

Боже мой! Отчего эта мелодия заполнила мою грудь низкими нотами?

Во тьме твои глаза блистают предо мною,
И звуки слышу я... И звуки слышу я...
Слышу я...
Мой друг, мой нежный друг,
Люблю... Твоя...
Люблю... Твоя...

Ах, как чудно пела эту “Ночь” Рубинштейна моя однокурсница Лариса Павлова...

А над головой звезды... они мигают в темноте ночи и кажутся такими большими и яркими... И будто не было этих долгих десятков лет, которые отделяют меня от в прошлом прекрасных мгновений, когда вот так же, как сейчас, висело над головой звездное небо, благоухали розы и трепетала в моём сердце любовь, а в ответ смеялись его синие лучистые глаза...

Мои чудесные грёзы растаяли, как только моя милая подруга Валюша, гремя тарелками, стала накрывать на стол. И вот они, “вина и фрукты”, молодой картофель и копченая ветчина, предусмотрительно купленная нами на Одесском Привозе. Володя раздобыл огромную бутыль вина из каких-то закромов и стал медленно наполнять им высокие бокалы.

Я внимательно наблюдаю за движением его рук. Нет, он мало изменился. По-прежнему широкоплеч, его глаза полны синевы, они задумчивы, а улыбка осталась белозубою. Вот только побелели виски, но волосы, как и прежде, струятся волнами и красиво уложены.

“Неужели это ОН, ТОТ?” - мелькает в моей голове. Тот романтик, влюблённый в туманы и просторы, моря и солёные его брызги... Тот артист, что умел перевоплощаться в Тёркина, в комедийные роли на сцене студенческого театра...

Его любили девушки, с ним дружили ребята, потому что он был со всеми прост, доступен, открыт, бескорыстен. В нашу комнату он заходил часто, распивал с нами чаи, травил анекдоты и... влюбил меня в себя.

По окончании института Володя уехал к жене Галине и дочери в Велиж, а затем – в Павлодар, где, казалось бы, всё сложилось: работа, семья, построил дачу, приобрёл машину... но потом вдруг “всё повторилось сначала.” Его поманило море, просторы, стихия... И он уехал к берегу Черного моря, купил избушку о двух комнатенках и перевез свою старую мать. Семья осталась в Павлодаре. Но вскоре умерла мать и он остался один: работал в профучилище, достраивал дом и был сиротливо одинок. Именно в тот момент после отдыха в Одессе мы с Валей решили на несколько часов заехать к Володе, его навестить.

Адрес мне дала Галина Наумовна, жена Володи, которую я случайно встретила на вокзале в Смоленске. Умная, миловидная, она мне очень понравилась, она и рассказала мне всю историю жизни своей семьи, горько сожалея о расставании с Володей. Я написала ему письмо, он пригласил меня с моей семьёй приехать к нему на отдых, но я не поехала, прошло время и вдруг... на пороге его дома нас двое – я и Валя, его однокурсницы, подруги. Явно Володе наш приезд даже не снился...

...И вот теперь, разливая по бокалам вино, Володя взволнован, растерян.

- Милые мои девочки! - начал он говорить, заикаясь, тост. - Я что-то не пойму, сон ли это, сказка ли это... Вы как с небес, спустились ко мне... Я счастлив. Вы посетили меня, одинокого и отчаявшегося... Я потрясён, но теперь я буду верить в чудеса. Нет, всё-таки есть на свете святость и любовь. За вас, мои дорогие подруги!

И он целует нас обеих. Его глаза полны слёз... И мы целуем его и тоже плачем...

Но вино бодрит нас, печаль уходит, возвращается хорошее настроение, а с ним – шутки, воспоминания, тосты, похожие на исповедь.

Валюха рассказала о своих студенческих увлечениях, страстной любви к N, тайной и грустной, а Володя – о своих страданиях, когда расставался в любимыми женщинами, душевных кризисах... но совесть и долг всегда вели его в родной очаг...

Володя говорил много, искренне, вдохновенно, и чувствовалось, как ещё болит его душа по той птице, которую он не сумел удержать в своих руках однажды.

О себе мне говорить не хотелось.

Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье,
Люблю в тебе я прошлое страданье
И молодость погибшую мою...
- запела я, волнуясь, но дыхание перехватило - и я замолчала. И тогда Володя взял аккордеон и тихо заиграл:

- Не слышны в саду даже шорохи...

Мы запели, а потом Володя играл одну за другой мелодии песен времён наших молодых лет, и ночь ласкала нас своей теплотой и звуками. Мы пели гармонично, мило, и музыка любви торжествовала и носилась в воздухе нежной ночи.

И вдруг Володя, оборвав на полуслве песню, сказал:

- Девчонки, айда купаться! - схватив нас за руки, потащил к берегу. - Скоро будет светать.

Володя отошёл от нас, разделся и нагишом бросился в море. Он плыл и плыл от берега, и в темноте только по искрящимся брызгам воды можно было видеть как далеко он уплыл.

- Вернись! Сейчас же! Нам страшно! - исступлённо закричала Валя, и Володя поплыл к берегу.

Потом купались мы, но повторить смелый эксперимент Володи не решались. Громко смеялись, кричали, а Валя стала нырять.

...Потихоньку забрезжил рассвет, и я шепнула Вале:

- Уедем первым автобусом.

Никто никогда меня не понимал так, как Валя. Она видела, как в моём сердце уже полыхал огонь любви.

"Нет. Всё. Хватит!" - решила я и вслух сказала:

- Володя, нас ждут сегодня. Мы улетаем.
Он промолчал. Его глаза затуманились грустью. Мы стали прощаться. Его губы обожгли мои долгим поцелуем.

...А через год Володя вернулся к семье в Павлодар. Из Ильичёвки я получила очень трогательное письмо. Я его храню до сих пор.

"Милая моя голубушка! Я возвращаюсь в Павлодар. Тогда я ехал к Чёрному морю, чтобы по утрам проснуться, побежать к воде и окунуть босые ноги в набегающую волну. Но теперь я охладел к морю. Я не хочу больше здесь оставаться. Приехала ты - и возродила во мне любовь. Движимый ею, я еду... к родному очагу. Знаю, я не увижу тебя больше. Прощай, моя голубушка. Целую тебя."

Нежное, доброе письмо мечтателя.

Недавно умер наш Володя. Инфаркт. Ушел последний романтик, которого я знала. Милый Володя! Кусочек моего чувствительного сердца принадлежит до сих пор тебе.

2006 год. Москва.

Луга

Наше село Пятовск, где до сих пор стоит осиротевший родительский домик и где на косогоре упокоились наши родители, окружено со всех сторон пойменными лугами.

В пору моей молодсти они было зелёными, покрытыми густой травой. В них до сих пор теряются неглубокие речонки, которые, вливаясь одна в другую, текут и текут себе к большой воде.

Помнится, как на эти луга выгонялись табуны лошадей, реже – стада коров. Эти санитары слизывали подрастающую травку, оставляя за собой лишь редкие колючки да роскошные “каштаны” в копанях (камыши), которые мы любили срезать и украшать ими наше бедное жилище.

Ниже, к речке, паслись стада гусей и уток, здесь же бабы стелили под лучи весеннего солнца вытканные ими полотна (холсты), сюда же спозаранку соседи выгоняли “на ранки” коров, чтобы накормить их до утренней дойки и до того, когда пастух соберёт их в стадо.

Днём ребятня пыталась в речке наловить корзиной мелкой рыбёшки: один мутит ногами воду, другой ставит против течения корзину, вытащит, а там несколько козабцов или плотвичек, глядишь – и наловят десятка три на сковородку, чем не “десерт”?

Тут же, около речки, стояла криница, из которой вся наша улица брала воду.

Наш домик стоял как раз над лугом, и огород упирался в него, поэтому носить мне воду на коромысле в гору было нелегко, а вот Шуре Хомутовой, изящной девушке-соседке, было нипочём. Ходила она картинно, коромысло руками не поддерживала. Идет словно пишет. Я всегда любовалась её стройной выточенной фигуркой.

Чуть подальше, в сторону Днепровки, росли над лугом могучие вербы. Склоняя свои ветви к душистому явору (аиру), который мы охапками приносили под Духов в день, чтобы устелить свежевымытый пол его пахучими ветками и наполнить воздух божественно-праздничным благоуханием.

Через наш луг по неширокой тропке ходил в свою кузницу наш отец. Мой братец Шурик выгонял к речке стадо выращиваемых мамой гусей и поливал водой посыпанное золой полотно. Детишки гоняли мяч, стараясь его забить в импровизированные ворота, а однажды, в 1943-ем году, против нашего дома, на лугу, сели, словно на аэродроме, два самолёта-кукурузника.

... Севернее села, ближе к посёлкам, расстилались ещё более роскошные луга. Они были посуше и запускались под сенокос. На них вырастала густая и сочная трава – красивое луговое разнотравье.

В июне такой луг превращался в пёстрый ковер. Бесчисленное множество цветов: голубые колокольчики, малиновые смолянки, шишечки розового и белого клевера, замысловатые корзинки высоких медунков, ромашки, сиреневатые кашки – эти, и не только эти, луговые красавцы наполняли воздух медовым запахом, на который устремлялись жужжащие пчелы и шмели, разноцветные бабочки и стрекозы, букашки и всякая иная живность, мечущаяся и суетящаяся над пышным разнотравьем, щедро отдающим им свой нектар.

Бывало, пошлет меня мама “вырвать щавельку”, прибежишь сюда и, забыв о нём, собираешь букет из колокольчиков и смолянок, наслаждаясь торжеством жизни и красоты.

... Но однажды ранним утром сюда придут косцы. Не спеша снимут свои пиджаки, встанут в ряд и давай косить росную траву вместе с цветами на ещё не проснувшемся лугу. Пройдут метров тридцать, остановятся, вытрут скошенной травой косы, наточат их наждачными брусками и, не показывая усталости, мах за махом опять срезают травяной ковёр, оставляя за собой лишь полукружья от беспощадной косы. Через несколько часов под лучами палящего солнца завянут, поникнут своими головками луговые цветы и травы, и над скошенными рядами повиснет облако пряного сенного духа.

Назавтра к полудню придут сюда нарядные молодицы с граблями и вилами, в белых платочках, пёстрых чистых кофточках, - как на праздник.

Вот они встанут по рядам и начнут ворошить подсохшую траву-сено, подбрасывая её, громко разговаривая и смеясь. А то вдруг запоют:

Ой, при лужку, при лужке,

При широком поле,

При знакомом табуне

Конь гуляв по воле...

Сделают – сядут на сено отдохнуть, вдыхая ароматы луга. Потом ещё раз повернут ряды и попросят Господа не посылать дождя. Назавтра, опять в полдень, поворошат уже сухое сено, а к вечеру сложат из него копны, из которых через две недельки мужики сметают стога. До самой весны они будут источать ароматы солнечного лета.

Так из года в год в пору моей молодости пятовские луга, окружающие село, зеленели, цвели и благоухали. Они, перемежаясь с рощами и перелесками, создавали неповторимый по своей красоте русский пейзаж равнинных просторов.

Но это всё было...

Я каждый год бываю в Пятовске. Там могилы моих незабвенных родителей, там моя улица и там мой отчий дом...

...Я стою у ограды на кладбище, смотрю на холмы и перекаты, луга и речку, и меня охватывает боль и печаль.

Луга запушились, заросли крапивой и колючим чертополохом. Среди этих дикорастущих “джунглей” потерялись тропка и журчащая речка.

Я стремлюсь “продраться” в родное село через колючие заросли. Крапива обжигает мое лицо и руки, у подножья холма – свалка пластмассовых бутылок и разного хлама. Под шатающимся мостиком речка превратилась в тихие ржавые струйки. Вдруг над моей головой с криком закружились две речные чайки. Раньше их было много, им нравилось здесь гнездиться и выводить птенцов. А этим двум... “негде бедняжечкам сесть”, вот почему они рыдают жалобно и надрывно над моей головой.

(c) Мария Шерстюк, 2004