Луга

Наше село Пятовск, где до сих пор стоит осиротевший родительский домик и где на косогоре упокоились наши родители, окружено со всех сторон пойменными лугами.

В пору моей молодсти они было зелёными, покрытыми густой травой. В них до сих пор теряются неглубокие речонки, которые, вливаясь одна в другую, текут и текут себе к большой воде.

Помнится, как на эти луга выгонялись табуны лошадей, реже – стада коров. Эти санитары слизывали подрастающую травку, оставляя за собой лишь редкие колючки да роскошные “каштаны” в копанях (камыши), которые мы любили срезать и украшать ими наше бедное жилище.

Ниже, к речке, паслись стада гусей и уток, здесь же бабы стелили под лучи весеннего солнца вытканные ими полотна (холсты), сюда же спозаранку соседи выгоняли “на ранки” коров, чтобы накормить их до утренней дойки и до того, когда пастух соберёт их в стадо.

Днём ребятня пыталась в речке наловить корзиной мелкой рыбёшки: один мутит ногами воду, другой ставит против течения корзину, вытащит, а там несколько козабцов или плотвичек, глядишь – и наловят десятка три на сковородку, чем не “десерт”?

Тут же, около речки, стояла криница, из которой вся наша улица брала воду.

Наш домик стоял как раз над лугом, и огород упирался в него, поэтому носить мне воду на коромысле в гору было нелегко, а вот Шуре Хомутовой, изящной девушке-соседке, было нипочём. Ходила она картинно, коромысло руками не поддерживала. Идет словно пишет. Я всегда любовалась её стройной выточенной фигуркой.

Чуть подальше, в сторону Днепровки, росли над лугом могучие вербы. Склоняя свои ветви к душистому явору (аиру), который мы охапками приносили под Духов в день, чтобы устелить свежевымытый пол его пахучими ветками и наполнить воздух божественно-праздничным благоуханием.

Через наш луг по неширокой тропке ходил в свою кузницу наш отец. Мой братец Шурик выгонял к речке стадо выращиваемых мамой гусей и поливал водой посыпанное золой полотно. Детишки гоняли мяч, стараясь его забить в импровизированные ворота, а однажды, в 1943-ем году, против нашего дома, на лугу, сели, словно на аэродроме, два самолёта-кукурузника.

... Севернее села, ближе к посёлкам, расстилались ещё более роскошные луга. Они были посуше и запускались под сенокос. На них вырастала густая и сочная трава – красивое луговое разнотравье.

В июне такой луг превращался в пёстрый ковер. Бесчисленное множество цветов: голубые колокольчики, малиновые смолянки, шишечки розового и белого клевера, замысловатые корзинки высоких медунков, ромашки, сиреневатые кашки – эти, и не только эти, луговые красавцы наполняли воздух медовым запахом, на который устремлялись жужжащие пчелы и шмели, разноцветные бабочки и стрекозы, букашки и всякая иная живность, мечущаяся и суетящаяся над пышным разнотравьем, щедро отдающим им свой нектар.

Бывало, пошлет меня мама “вырвать щавельку”, прибежишь сюда и, забыв о нём, собираешь букет из колокольчиков и смолянок, наслаждаясь торжеством жизни и красоты.

... Но однажды ранним утром сюда придут косцы. Не спеша снимут свои пиджаки, встанут в ряд и давай косить росную траву вместе с цветами на ещё не проснувшемся лугу. Пройдут метров тридцать, остановятся, вытрут скошенной травой косы, наточат их наждачными брусками и, не показывая усталости, мах за махом опять срезают травяной ковёр, оставляя за собой лишь полукружья от беспощадной косы. Через несколько часов под лучами палящего солнца завянут, поникнут своими головками луговые цветы и травы, и над скошенными рядами повиснет облако пряного сенного духа.

Назавтра к полудню придут сюда нарядные молодицы с граблями и вилами, в белых платочках, пёстрых чистых кофточках, - как на праздник.

Вот они встанут по рядам и начнут ворошить подсохшую траву-сено, подбрасывая её, громко разговаривая и смеясь. А то вдруг запоют:

Ой, при лужку, при лужке,

При широком поле,

При знакомом табуне

Конь гуляв по воле...

Сделают – сядут на сено отдохнуть, вдыхая ароматы луга. Потом ещё раз повернут ряды и попросят Господа не посылать дождя. Назавтра, опять в полдень, поворошат уже сухое сено, а к вечеру сложат из него копны, из которых через две недельки мужики сметают стога. До самой весны они будут источать ароматы солнечного лета.

Так из года в год в пору моей молодости пятовские луга, окружающие село, зеленели, цвели и благоухали. Они, перемежаясь с рощами и перелесками, создавали неповторимый по своей красоте русский пейзаж равнинных просторов.

Но это всё было...

Я каждый год бываю в Пятовске. Там могилы моих незабвенных родителей, там моя улица и там мой отчий дом...

...Я стою у ограды на кладбище, смотрю на холмы и перекаты, луга и речку, и меня охватывает боль и печаль.

Луга запушились, заросли крапивой и колючим чертополохом. Среди этих дикорастущих “джунглей” потерялись тропка и журчащая речка.

Я стремлюсь “продраться” в родное село через колючие заросли. Крапива обжигает мое лицо и руки, у подножья холма – свалка пластмассовых бутылок и разного хлама. Под шатающимся мостиком речка превратилась в тихие ржавые струйки. Вдруг над моей головой с криком закружились две речные чайки. Раньше их было много, им нравилось здесь гнездиться и выводить птенцов. А этим двум... “негде бедняжечкам сесть”, вот почему они рыдают жалобно и надрывно над моей головой.

(c) Мария Шерстюк, 2004