Tо было раннею весной.

То было раннею весной,
Трава едва всходила.
Ручьи текли, не парил зной,
И зелень рощ сквозила.
Труба постушья поутру
Ещё не пела звонко,
И в завитках ещё в бору
Был папоротик тонкий.
(А.К. Толстой)

У кого эти высокие поэтические образы не вызовут романтических ассоциаций, кто не соотнесёт их с прекрасными моментами собственной жизни? Да ещё если эти стихи слились воедино с чарующей музыкой П. Чайковского!
Свой любимый романс "То было раннею весной" я много раз спела со сцены... и всякий раз душа моя была переполнена эмоциями и тугой комок стоял у меня в горле, когда я кланялась аплодирующему залу. Никто не мог догадаться, что я пела о себе.
...То действительно было раннею весной 1949 года. Я тогда училась в 7-ом классе Пятовской сельской школы. И мне было 15 лет. В тот май рано всё зацвело, заблагоухало, в садах и роще защёлкали соловьи, а в классе на мой стол полетели записочки с откровенными многоточиями: "я тебя л... л... л..."
Он сидел за столом в школе позади меня, был курчав, со светлокарими глазами с поволокой и крупным носом. И носил он синий пиджачок. Его звали Женей Р. И что же? Всё случилось как у Пушкина: "пришла пора - она влюбилась" - она, эта деревенская девочка с душой Татьяны Лариной.
Женя приезжал из соседней Днепровки на своём тяжёлом довоенном велосипеде и всегда ждал меня на лугу, напротив нашего дома. Я надевала на себя своё единственное ситцевое выходное платьице в сине-красную клеточку и бежала к нему, чтобы прижать к своему лицу из его рук охапку сирени или букетик божественных ландышей, чтобы прикоснуться к его синему пиджачку и ощутить запах дешевого цветочного одеколона.
Взявшись за руки, мы бродили по дорожкам луга, говорили о пустяках, громко смеялись. Но когда диск солнца окончательно уплывал за горизонт, а на тёмном небе ярко зажигались таинственно загадочные звёзды, Женя усаживал меня на раму своего велосипеда, и мы мчались туда, в наше берёзовое царство, что на краю Днепровской рощи, - любимое место наших романтических свиданий. Там росли молодые высокие берёзы, которые, как свечки, упирались, казалось, в самое небо своими верхужками.
Мы садились на пенёк и всматривались в высь: пёстрые, как сороки, березы качались, протягивая друг дружке свои ветви и обнимаясь. Они не заслоняли плывущих облаков и мерцающих звёзд на небе, теплящихся огоньков в окнах посёлка "Партизан". Они... целовались, и нам казалось, что ажурная пена их зелени сорвётся с ветвей и накроет наши плечи, колени, лица...
- Давай послушаем, что они нам нашелестят, - говорю я, и он соглашается:
- Да... они что-то шепчут, замри, послушаем...
Мы замираем, наши сердца стучат гулко и часто, он берёт мою руку в свою, и нам слышится одно и то же: ш-ш-шшш... хоро-шо-шо-шо, хоро-шо-шо-шо, ш-ш-ш-ш...
Нам - хорошо! Женя укрывает мои плечи своим синим пиджаком и, еле прикасаясь, гладит мои волосы, щёки, его губы тянутся к моим, но СТОП! Я вскакиваю с пенька, врываюсь в ряды белоствольных берёз и, дразня моего Обожателя, несусь от него прочь, кружась вокруг стволов деревьев, прячась за ними и громко смеясь.
Он устремляется за мной, пытается меня поймать, но я выскальзываю из его рук и опять лечу и лечу, размахивая своей сиреневой косынкой, всё дальше и дальше, в глубь рощи, увлекая его за собой.
Наконец, он ловит меня, ласковые ладони обвивают мою талию, и он покрывает поцелуями мое лицо. Я стыжусь... Я смущена... Я вся горю и прошу меня отпустить...
...И вот мы молча опять бредём меж рядами деревьев, он держит меня за руку, а над нами сквозят звёзды через верхушки берёз и висит облако берёзового духа, и вслед нам несётся:
Ш-ш-ш... хоро-шо-шо-шо...
Мне было 15.
Ему - 17.
...С тех пор прошло немало лет. Я спела со сцены много старинных романсов, но когда моя пианистка Людочка начинала играть вступление к романсу Чайковского "То было раннею весной", перед моими глазами воскресала одна и та же картина: Днепровская роща, качающиеся верхушки тонких стройных берёз, тёмное небо, затканное звездами, и ОН... в синем пиджачке.
Я пою... Я вся в дивных звуках. И вот я уже кланяюсь моим дорогим слушателям, а душа моя, ликуя, продолжает петь:
То было раннею весной,
В тени берёз то было,
То было в утро наших лет...
О счастье! О слёзы!
О лес! О жизнь! О солнца свет!
О свежий дух берёз!
Я пела о себе и своей "туманной юности" Я пела о своей первой любви. Да, то было раннею весной в далёком незабываемом 1949-ом году.

Июль, 2007 г. Стародуб.

Ночь (Автобиографический рассказ)

Светлой памяти друга

...Нас трое: Володя, Валя и я. Поздним вечером мы с Валей приехали к Володе в приморский посёлок Ильичевка, что на самом берегу “самого синего в мире” Черного моря.

Мы счастливы. Встретились после долголетней разлуки, и восторг переполняет наши сердца! В далёкой молодости мы учились в институте на одном курсе, жили в одном общежитии, дружили, любили...

А сейчас мы во власти чёрной южной тёплой ночи. Володя с Валей суетятся в доме, готовят ночной ужин, а я... я блаженствую. Я сижу за столиком под густой черешней во дворе Володиного дома. Влажные густые потоки воздуха доносят до меня запахи солёного моря и наполняют ими вокруг меня окружающее пространство. Тяжелые от созревших плодов ветви черешни низко свисают к столу и щекочут мои обнажённые плечи. Вокруг фонаря над крылечком дома кружатся, обжигая свои прозрачные крылышки, неутомимые мотыльки...

Стоит звенящая тишина... Кажется, что здесь всё застыло, замерло, и лишь монотонный тихий рокот набегающих на берег волн задает живой ритм уснувшей природе.

Я вслушиваюсь... Вздохи плещущегося моря погружают меня в бездну невероятных ощущений, в моей душе разгорается зарево пронзительных воспоминаний и, рассекая тишину чёрной ночи, я вполголося пою:

Мой голос для тебя и ласковый, и томный
Тревожит позднее молчанье ночи тёмной...

Боже мой! Отчего эта мелодия заполнила мою грудь низкими нотами?

Во тьме твои глаза блистают предо мною,
И звуки слышу я... И звуки слышу я...
Слышу я...
Мой друг, мой нежный друг,
Люблю... Твоя...
Люблю... Твоя...

Ах, как чудно пела эту “Ночь” Рубинштейна моя однокурсница Лариса Павлова...

А над головой звезды... они мигают в темноте ночи и кажутся такими большими и яркими... И будто не было этих долгих десятков лет, которые отделяют меня от в прошлом прекрасных мгновений, когда вот так же, как сейчас, висело над головой звездное небо, благоухали розы и трепетала в моём сердце любовь, а в ответ смеялись его синие лучистые глаза...

Мои чудесные грёзы растаяли, как только моя милая подруга Валюша, гремя тарелками, стала накрывать на стол. И вот они, “вина и фрукты”, молодой картофель и копченая ветчина, предусмотрительно купленная нами на Одесском Привозе. Володя раздобыл огромную бутыль вина из каких-то закромов и стал медленно наполнять им высокие бокалы.

Я внимательно наблюдаю за движением его рук. Нет, он мало изменился. По-прежнему широкоплеч, его глаза полны синевы, они задумчивы, а улыбка осталась белозубою. Вот только побелели виски, но волосы, как и прежде, струятся волнами и красиво уложены.

“Неужели это ОН, ТОТ?” - мелькает в моей голове. Тот романтик, влюблённый в туманы и просторы, моря и солёные его брызги... Тот артист, что умел перевоплощаться в Тёркина, в комедийные роли на сцене студенческого театра...

Его любили девушки, с ним дружили ребята, потому что он был со всеми прост, доступен, открыт, бескорыстен. В нашу комнату он заходил часто, распивал с нами чаи, травил анекдоты и... влюбил меня в себя.

По окончании института Володя уехал к жене Галине и дочери в Велиж, а затем – в Павлодар, где, казалось бы, всё сложилось: работа, семья, построил дачу, приобрёл машину... но потом вдруг “всё повторилось сначала.” Его поманило море, просторы, стихия... И он уехал к берегу Черного моря, купил избушку о двух комнатенках и перевез свою старую мать. Семья осталась в Павлодаре. Но вскоре умерла мать и он остался один: работал в профучилище, достраивал дом и был сиротливо одинок. Именно в тот момент после отдыха в Одессе мы с Валей решили на несколько часов заехать к Володе, его навестить.

Адрес мне дала Галина Наумовна, жена Володи, которую я случайно встретила на вокзале в Смоленске. Умная, миловидная, она мне очень понравилась, она и рассказала мне всю историю жизни своей семьи, горько сожалея о расставании с Володей. Я написала ему письмо, он пригласил меня с моей семьёй приехать к нему на отдых, но я не поехала, прошло время и вдруг... на пороге его дома нас двое – я и Валя, его однокурсницы, подруги. Явно Володе наш приезд даже не снился...

...И вот теперь, разливая по бокалам вино, Володя взволнован, растерян.

- Милые мои девочки! - начал он говорить, заикаясь, тост. - Я что-то не пойму, сон ли это, сказка ли это... Вы как с небес, спустились ко мне... Я счастлив. Вы посетили меня, одинокого и отчаявшегося... Я потрясён, но теперь я буду верить в чудеса. Нет, всё-таки есть на свете святость и любовь. За вас, мои дорогие подруги!

И он целует нас обеих. Его глаза полны слёз... И мы целуем его и тоже плачем...

Но вино бодрит нас, печаль уходит, возвращается хорошее настроение, а с ним – шутки, воспоминания, тосты, похожие на исповедь.

Валюха рассказала о своих студенческих увлечениях, страстной любви к N, тайной и грустной, а Володя – о своих страданиях, когда расставался в любимыми женщинами, душевных кризисах... но совесть и долг всегда вели его в родной очаг...

Володя говорил много, искренне, вдохновенно, и чувствовалось, как ещё болит его душа по той птице, которую он не сумел удержать в своих руках однажды.

О себе мне говорить не хотелось.

Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье,
Люблю в тебе я прошлое страданье
И молодость погибшую мою...
- запела я, волнуясь, но дыхание перехватило - и я замолчала. И тогда Володя взял аккордеон и тихо заиграл:

- Не слышны в саду даже шорохи...

Мы запели, а потом Володя играл одну за другой мелодии песен времён наших молодых лет, и ночь ласкала нас своей теплотой и звуками. Мы пели гармонично, мило, и музыка любви торжествовала и носилась в воздухе нежной ночи.

И вдруг Володя, оборвав на полуслве песню, сказал:

- Девчонки, айда купаться! - схватив нас за руки, потащил к берегу. - Скоро будет светать.

Володя отошёл от нас, разделся и нагишом бросился в море. Он плыл и плыл от берега, и в темноте только по искрящимся брызгам воды можно было видеть как далеко он уплыл.

- Вернись! Сейчас же! Нам страшно! - исступлённо закричала Валя, и Володя поплыл к берегу.

Потом купались мы, но повторить смелый эксперимент Володи не решались. Громко смеялись, кричали, а Валя стала нырять.

...Потихоньку забрезжил рассвет, и я шепнула Вале:

- Уедем первым автобусом.

Никто никогда меня не понимал так, как Валя. Она видела, как в моём сердце уже полыхал огонь любви.

"Нет. Всё. Хватит!" - решила я и вслух сказала:

- Володя, нас ждут сегодня. Мы улетаем.
Он промолчал. Его глаза затуманились грустью. Мы стали прощаться. Его губы обожгли мои долгим поцелуем.

...А через год Володя вернулся к семье в Павлодар. Из Ильичёвки я получила очень трогательное письмо. Я его храню до сих пор.

"Милая моя голубушка! Я возвращаюсь в Павлодар. Тогда я ехал к Чёрному морю, чтобы по утрам проснуться, побежать к воде и окунуть босые ноги в набегающую волну. Но теперь я охладел к морю. Я не хочу больше здесь оставаться. Приехала ты - и возродила во мне любовь. Движимый ею, я еду... к родному очагу. Знаю, я не увижу тебя больше. Прощай, моя голубушка. Целую тебя."

Нежное, доброе письмо мечтателя.

Недавно умер наш Володя. Инфаркт. Ушел последний романтик, которого я знала. Милый Володя! Кусочек моего чувствительного сердца принадлежит до сих пор тебе.

2006 год. Москва.